"Не трать время на вещи, которые не имеют значения"


Каков режиссер-такова и пьеса

Социальная роль женщины в современном мире.

Все таки социальная роль женщины – это не пресловутые приписанные нормы и правила  установленной модели поведения, мол, мать худо-бедно воспитывает детей, а школьница через «нехочу» делает уроки. Дочь заботится о родителях , а начальница несет ответственность за подчиненных. Социальная роль женщины - всегда новая пьеса, с заданными характерами героев, прописанными диалогами, скрытым внутренним образом главных и второстепенных персонажей, продуманных художником декораций, установкой света, подбором музыкального ряда и, собственно, зрительного зала. Многообразие и совмещение ролей на импровизированной сцене не оставляет женщине ни малейшей возможности выпить кофе в антракте или поправить макияж. На смену вычитанным монологам приходят другие герои, гипюровые платья убирают в гримерную, портнихи снимают мерки на новый костюм, на место орехового стула, тисненого кожей экзотического зверя, на сцену выносят дубовый стол и старомосковские скамейки.

Несмотря на выстиранную и высушенную на всех ветрах театральную метафору, без нее в сегодняшней абсурдистской реальности социальная роль женщины потеряет всякое очарование, оставив место функциональной матрице приписанных «я». А поскольку в театре абсурда время и место достаточно условны, персонажи существуют сами по себе, а причинно-следственные связи размыты до состояния драматургического хаоса – то сущностное очарование женщины в этом «новом» старом театре раскрывается как нигде более. Выходя на подмостки или спускаясь в метро, заучив заранее текст или надеясь на талант импровизации, помощь суфлера или авось, женщина играет свою роль, играя так, как скажет режиссер. У актрисы есть право голоса, у талантливой актрисы есть право повысить голос, но режиссер в этом театра царь и бог, а еще художественный руководитель, антрепренер, да и кофе иногда наливает . Кого казнить – а кого миловать, кого в Содом, а кого к Гомеру, кому позвонить и прислать новый сценарий, а кому позвонить и сказать, чтобы прислала за вещами-второй год уж пошел. Режиссеры не просто руководят театром – прежде всего они руководят своими актрисами. Поскольку у каждой есть тот, ради кого все эти трехчасовые гримерные, балетные па, килограммы текстов и ночных репетиций с подругами – звонить или не звонить, быть или не быть.

Этот кто-то может быть как мужчиной, так и женщиной, поскольку в театре абсурда даже гендер бессилен – очарование женщины в ее идолопоклонстве своему режиссеру смывает все границы между мужским и женским, между женским и женским, мужским и мужским. Один играет для другого, а второй дергает за ниточки – то ему к залу лицом, то задом, и не важно совершенно кто какого пола, возраста и цвета глаз. В этом одноактном-двухактном-трехактном (кому как повезет) действии у актрисы одна единственная роль, а у режиссера единственная задача – чтобы роль была сыграна, овации сорваны, а критики на кухне не опустились до критиканства на семейных праздниках. Между тем приписанная и многолетняя роль актрисы не лишает ее творческой импровизации. При смене того или иного режиссера у заезженного образа каждый раз раскрываются новые характеры, смыслы и многогранность одной, казалось бы, на много лет вперед и назад отыгранной роли. Происходит не только смена действующих лиц и эстетического оформления площадки, кардинально меняется роль героини, отточенная за прошлые годы, наскучившая обоим, больше не волнующая ни самих участников, ни более-менее успокоившихся зрителей. И женщина, устав однажды выходить на сцену в одиноковом платье, меняет режиссера, дабы не потерять профессиональную хватку и не забыть вкус новых текстов, еще непонятных, мутных, но с каждым разом ласкающих глаз выразительностью фраз, яркостью персонажей и интригой действий. И вот когда режиссер недоуменно вопрошает: «Не верю!», гнев его должен быть направлен в первую очередь на себя, того, кто не сумел вовремя дернуть за нужные ниточки. Когда зрители в непонимании смотрят на Анну, а видят распутную девку – дело не в написанном тексте, не в мастерстве или бездарности актрисы. Дело в том, кто заставил Анну стать мученицей или блудницей, нацепил на ее голову терновый венок или лаковые сапоги на десятисантиметровой шпильке.

Если женщина в театре абсурда позволяет мужчине обращаться с ней как с распутной девкой, которой не нужно звонить, варить кофе, справляться о здоровье, знакомиться с друзьями, быть честным и никогда не вставать на эскалаторе на ступеньку выше – то дело не в нравственности актрисы, не в ее моральной зрелости, а в прочтении режиссера. Поскольку с другим она будет сама варить ему кофе и справляться о здоровье, убивать целый вечер на приготовление котлет, восторженно падать на диван и звать друзей на семейный ужин, а ночью вслух читать Франсуазу Саган. Если мужчина хватается за голову: «ну откуда же взялась эта бездарность, ни ритма не слышит, ни музыки не чувствует, а эти жесты, жесты…», то в другой постановке актрису выведут на подмостки под звон бьющихся бокалов шампанского, вздрагивающих прикосновений и восторженного почитания. В театре абсурда границы между временем, местом и судьбой еле различимы. В абсурдистской реальности эти границы совершенно стерлись в ментальных картах всех участников, но актрисы по-прежнему будут искать тех режиссеров, в чьем прочтении наиболее органично смотрятся хоть на шпильках, хоть в терновом венке. Во вполне конкретный, ограниченный двумя судьбами, промежуток времени.

Екатерина Собенникова 

Комментировать
Чтобы оставить комментарий, войдите на сайт или зарегистрируйтесь